Венера Логическая

24/07/2017 • Featured, New Style Story, Книги, КультураComments (0)1275

 

Это называется: вписать череп.

Делается портрет, затем в него вписывается череп, остов, первое, что влияет на зримую форму человеческого лица. Художник здесь уподобляется времени, оно тоже вписывает череп.

– Это сродни аскетическим упражнениям стоиков. Или древних христиан. Ты христианин?

– Не знаю, – ответил я. – Уже не знаю.

В Академии осведомленные звали его Экорше. Его мастерская располагалась в каком-то четвертом измерении. Экорше занимал место где-то на отшибе, пасынок, аутсайдер преподавательского цеха – не из-за мастерства (многие говорили о его гениальности). Его просто боялись, ненавидели, в нем было что-то затаенное, опасное, это особенно чувствовали женщины. Их тянуло к нему странно, безнадежно.

А он предпочитал юношей. В отборе студентов Экорше был крайне непредсказуем, следуя своей сокровенной логике, казавшейся внешним совершенно произвольной, хаотической, даже безумной. В сущности, так и было. Экорше был неверен даже самому себе. Впрочем, глубоко последовательно.

Рассматривая мои работы, он сказал:
– Отвратительно. Вы приняты. Приходите в понедельник. В понедельник он обратился ко мне на «ты». Затем столь же неожиданно на «вы». Я скоро заметил, что для Экорше выбор местоимения никогда не окончателен.

– Очинить карандаш. Он должен быть острым как скальпель. Вы пишете скальпелем, вы что, не знали?

– Когда крошишь хлеб на рисунок, кормишь живущего в нем демона. Пора покормить.

Экорше любил рассказывать о Марке Аврелии, христианских мучениках, анатомическом театре фон Хагенса, о Джоэле-Питере Уиткине. Многие уже только поэтому держались от него подальше.

Но я работал в мастерской допоздна, послушно и тихо – мне попросту некуда было идти.

– Ты знаешь, что значит акривия?

Я приходил первым, уходил последним, и мне кажется, Экорше полюбилось то постоянство выражения моего лица, с которым я его слушал: молчаливая маска. Мне же казалось, я контролирую ситуацию, и коса здесь нашла на камень.

Сегодня я знаю, что ошибался.

*

Ее же я встретил в воскресных вечерних классах, когда однажды, неожиданно для самого себя, не стерпев, во время сеанса сказал (до того никто, пожалуй, не догадывался, что у меня есть голос):

– Этот ягненок – Христос. Во времена Веласкеса его прочитывали единственным образом.

Одна из натурщиц, атлетичная блондинка с сухим мускулистым телом, с чисто выбритым лобком, не умолкавшая ни на минуту, говорила о выставке полотен Прадо и упомянула в числе прочих полотно, изображавшее связанного ягненка. Она ответила не без обиды:

– Подумаешь…

Я вдруг почувствовал шеей чей-то взгляд – и обернулся. Она смотрела на меня, и я все прочитал, точно так же, как современники Веласкеса читали ягненка. Она опустила глаза.

Я впервые заметил ее. Такую бледную, хрупкую и высокую, ростом почти с меня самого, что для девушки редкость, с черными волосами короче обычного, в полупрозрачном кардигане и легинсах, обтягивающих худые тонкие ноги, в короткой юбке поверх.

После занятий она вышла на мощеную улочку; по выходным, вечером, там играли джаз, и она остановилась послушать, обхватив себя за плечи. Даже не видя лица, я знал, что она улыбается. Она двигалась в такт, в контрапост, с пятки на носок. И я залюбовался. Мне хотелось подойти и пригласить ее потанцевать. Но я не танцую. У меня ни гроша.

Я одернул себя и отвел глаза.

*

Следующим днем в мастерской на пьедестале сидела старуха. Она то и дело засыпала. Экорше открыл окно на набережную, впустив воздух, свежий и затхлый одновременно. Он ходил по дуге и вдруг остановился у меня за спиной.

– Попробуй по-другому. Отложи это в сторону.

Он нагнулся ко мне и сказал почти шепотом.

– Изобрази ее молодой.

Экорше похлопал меня по плечу.

– Неживая природа вам слишком легко дается.
Он улыбнулся и заскрипел досками куда-то к себе. Затем вдруг вернулся и звонко хлопнул в ладоши. Старуха ожила.
– Ну вот. Хорошо.
Мне представилось, как время течет вспять.
Кость прячется за плотью, прозрачность сгущается, кожа становится чище, чтобы на мгновение явить лицо, утратившее жизнь и тепло…

Я провел ладонью по уставшим векам, Экорше сказал:

– Уголь.

Я посмотрел на него с недоумением.

…лицо становится зрелым, в нем начинает проступать женщина, немолодая, ключицы больше не просвечивают, она медленно наполняется соками, щеки начинают гореть мелкими кровавыми веснушками…

– Уголь на лице.
Мои пальцы были черными, я измазал себя.
…губы раскрываются, оживают, она улыбается теперь, ее волосы, как и глаза, огненно карие, наконец она становится тоньше, ее хрупкость живая и гибкая, узкие черты, длинные ресницы.

Он бросил мне тряпку, я приложил ее к глазам. Экорше засмеялся.
Я удивился его смеху, в нем было что-то нежное. Я взял маленькое зеркальце, лежавшее на покрытом масляной коростой бюро, и сверкнул в лицо. Теперь я был не только в угле, но и в мелу. Невольно я улыбнулся.

С детства я помнил такие мгновения, когда что-то как будто знакомое меняется до неузнаваемости, прожигая в груди дыру или наполняя легкие словно наркозом, сладостным и страшным.

Я смотрел на загрунтованный лист, на очертания женского лица. Больше там ничего не было.

Я сказал:
– Не вышло.
Он прятал губы тыльной стороной ладони, внимательно всматриваясь.
– Да. Не вышло.
Экорше нужно было уходить, он дал мне понять, что пора собираться.
Выйдя на улицу, в молчании мы шли рядом, пока он не остановился у одного заведения и не нырнул в дверной проем. Обернувшись, я увидел, что он стоит на крыльце и держит дверь.

*

Мы Сели у окна.
– Ты много занимаешься…

Кончиками пальцев я щупал кремовую скатерть.

– Время остается?
– Не знаю, а на что у меня должно оставаться время?

Он улыбнулся.
– Ты ведь не здешний?
Смотря себе на колени, я покачал головой.
– Нет, не здешний. Урал, – прошептал я.
Принесли чай в стекле, он похож на деревья, тонущие в предзакатных сумерках.
Я впервые смотрел ему в глаза. Точнее, он впервые смотрел в мои.
Его лицо по-настоящему было перед моим взором, раньше оно было голосом. Я увидел кудри, прозрачные седые глаза.

– Ты ни с кем не общаешься.

И внезапно:
– Родители живы?
Я молчал.

– Здесь у меня брат отца. Все. Больше никого.

Он налил в мою кружку чай, обнажив в стекле ветку шалфея.

На улице поднялся ветер, и мы оба поглядели в окно.

– Порой между живыми невозможно понимание. Смерть это исправляет. Мертвых проще любить.

– Любовь и понимание – не одно и то же.

– Понимание – всегда любовь. Но не обязательно наоборот.

– Вы много занимаетесь. И это правильно.

Он протянул мне карточку, острую как канцелярский нож.

– Приходите.

*

Я спрятал ее и хранил в папке с ватманом, между анатомическими штудиями и набросками.

На следующий день я не появился в мастерской: слег с температурой, меня лихорадило. Неделю я не выходил из комнаты, копировал орнамент старых обоев, смотрел из окна на дерево, что росло напротив, угадывая в его ветках лицо, обрамленное листьями, словно в венке из лавра. Я зарисовал его, этот лик, лицо греческого пана.

В мастерской Экорше держался неприступнее обычного, местоимение устойчиво перешло во множественное число.

Тогда я собрался и пришел по оставленному адресу.

У Экорше оказалась своя мастерская в одном из домов, мимо которых я часто ходил. В доме – парадная, старая и ветхая, с выбоинами в каменном полу, выщербленной винтовой лестницей, очень крутой. Она больше походила на черный ход, но освещенный широкими окнами.

Мне открыла женщина.
– Вы к Леше?
Странно слышать это имя и странно, что я пришел к этому имени.
Я смущенно кивнул. Она раскрыла дверь.
Это была зрелая женщина. Зрелая, крупная и мягкая, с глубокими бороздами на лице, загримированными косметикой и украшениями. Ее морщины были очень красивы, я с трудом мог оторвать от них взгляд.

Она впустила меня. Мастерская была иной, чем те, где мне приходилось бывать.

– Нравится?

Экорше вышел с мокрыми руками. Он взял полотенце.

– Да.

Больших полотен здесь не было, мансарда невелика. Но было иное. Нечто иное. Я давно не чувствовал этого слова во рту, и теперь пытался его распробовать: дом.

– Болели? По вам сейчас можно изучать человеческий скелет.

Я кивнул.
Он бросил полотенце.
– Мне хочется вас накормить. Мария, дай молодому человеку поесть.
Слева был угол, нечто вроде предбанника, выгороженного ширмами. Экорше усадил меня. Я сказал, на- конец:

– Когда я читал о Дюрере или о Брейгеле, о Рембрандте… Я видел в воображении такую мастерскую.

– Это не просто мастерская. Я здесь живу.

Мария поставила передо мной чашку с чем-то горячим.

*

У небольшого подиума он раскладывал инструменты.

– Ты когда-нибудь принимал близко к сердцу тот факт, что живопись – это иллюзия?

Мне трудно признаться.
– Да.
– Ты когда-нибудь воспринимал живопись как ложь, как грех?
Я медлил.
Он сочувственно покачал головой.
– Ты христианин?
– Не знаю, – ответил я. – Уже не знаю.
– Христиане столько убивали во имя иконопочитания…
Спустя мгновение он продолжил:
– Но я их понимаю.
Я грунтовал бумагу.
– Христиане верят в святость распятого тела. Они наказывают тело за то, что делает их душа. Казнят невиновного.

– Для христиан нет невиновных.

Она вышла на подиум. Раздетая, в массивных серьгах, с заколотыми на затылке вьющимися волосами. Стрии покрывали ее крупные рыхлые бедра и дрожащую под собственной тяжестью грудь. Ореолы ее сосков были огромны. Я отвел взгляд. Как будто раньше не видел натурщиц.

Экорше улыбнулся про себя.
– Как же вы будете работать не глядя?
Я взялся за карандаш.
Он начал рассказывать, неспешно:
– Боттичелли как-то дали задание написать повешенных изменников. А он не переносил вида крови. Представляешь? И вот ему надо было идти писать полуразложившиеся повешенные трупы.

Я переводил взгляд то на него, то на нее.

– Он все медлил, медлил, не мог себя перебороть. И вот все-таки решился. А когда пришел, ему говорят – видишь того мальчика? Он уже который день приходит с рассветом и рисует до позднего вечера, а ему, к слову, никто этого не приказывал.

Экорше остановился и посмотрел на меня:
– Знаешь, кто был этот мальчик? Это был Леонардо. И добавил:
– Ты кто, Боттичелли или Леонардо?
Я промолчал.
– А к концу жизни Боттичелли пошел за Савонаролой… Уверовал в проповедь и бросал свои полотна в костер, разведенный прямо на площади.

Меня бросило в жар от этой женщины, ее дебелого тела. Я встречался с ней глазами. Она стояла, неподвижно, не шелохнувшись, подобно статуе, и только ее соски менялись, они темнели, становились твердыми и острыми, потом обмякали и расплывались на молочной коже.

– Ты веришь, что вожделение уже является прелюбодеянием?

*

Теперь я часто бывал у Экорше. Мы много разговаривали: я коротко, он пространно. Словно мне вернули голос в награду за долгое молчание. В Академии он держался как прежде, ничего не выдавало нашей связи.

– Никто не знает, как Рембрандт писал свои полотна.

Он смотрел на меня смеющимися глазами.
– Говорят, пальцем.

– Одд Нердрум пишет бритвой.
Приходя, я наблюдал, как он работает.
В вечерних классах я теперь бывал редко. И только – ради нее. Всем телом ощущая ее присутствие, слушая болтовню голых студенток, актрисок, созерцая их вульгарную наготу.

Она подошла и сказала:

– Очень красиво.
– Вы думаете?
– Оля.

Я назвал свое имя.
Мы вышли вместе.
Мы шли по пешеходной улочке, глядящей на собор, и она спросила меня:

– Вы иконописец?

Я удивился.
– Нет.

– Почему-то мне так показалось…

– Я, может, и хотел бы, но…
– Но?
– Но я боюсь, что…

Звонок прервал наш разговор.
– Простите.
Она взяла трубку.
Я слушал обрывки фраз. Почему-то у меня сжалось сердце.
– У вас есть сын?
– Извините. Да. Его зовут Женя. Ему три.
Она смутилась.
Я ненавидел себя.
– Могу я попросить вас?
– Конечно. О чем?
– Что-нибудь для него нарисовать…
Я улыбнулся.
– С радостью.
Мы вскоре простились, я соврал: мне нужно идти. Город заносило теплым ветром, наполненным грязью, песком, стертым камнем. Было сухо и душно, к ночи немного свежело, но дышать было трудно. Я не спал, и все думал, думал без конца. Мысли пожирали друг друга.

*

Как-то Экорше спросил меня:

– Ты позировал когда-нибудь?

– Самому себе. Через зеркало?

– Обнаженным?
– Нет.
Он взял кусок сангины.
– «Сангина» в переводе – кровь… Ты сангвиник?
– Думаю, я меланхолик.
– Попозируй мне.
Сангина растеклась по щекам.
В ванной я пытался остудить лицо.
Я разделся. Он пристально смотрел на меня, не отрывая взгляда.
– Мэпплторп говорил, что в эстетическом отношении мужской член и цветок для него равно прекрасны.
Я слушал застыв. Руки были убраны за спину.
– Это не страшно. И почти не больно. С работами будет намного больнее. Нечто вроде дефлорации. Повторяемой вновь и вновь. Ты девственник?

Я молчал.
– Повернись теперь.

*

Оставаясь наедине с собой, я был рассеян, выпадал из времени. В воскресенье я принес ей рисунок того древесного лика, в венке из листьев. Она спросила:

– Кто это?
– Не знаю.
– Очень красиво. Ему понравится.
Я вновь соврал ей, чтобы уйти.
Я хотел уйти насовсем.
Однажды я позвонил, а дверь открыла Мария.
– Леши нет, но он предупредил меня, что вы придете. Не спрашивая, она разделась, прямо здесь, без ширмы, и легла.
Я сел на подоконник.
– Вы ему нравитесь. Это большая редкость.
Я не знал, что сказать.
– И даже больше. Я видела наброски, это же вы?
Я приблизился к мольберту, роясь в сумке, пряча глаза. И начал поспешно убирать обратно то, что только что достал.

– Не знаю.

Она вдруг встала и уверенной походкой зашла мне за спину.

А потом вынырнула у моего плеча.

– Вот.
Я сел, глядя на нее снизу вверх.
– Да… видимо, да…

Она подошла вплотную, словно рассматривая рисунок, как будто невзначай коснувшись меня грудью. И я остановил эту игру. Я вдруг упал на колени и утопил лицо в воронке ее живота.

– Он сегодня не придет.
Она повторяла это шепотом, как заклинание.

«Он сегодня не придет».
Я чувствовал жар шершавого тела.
– Иногда мне кажется, он влюблен в тебя.
Я молчал.
– А ты? Влюблен?
Днем воздух наполнился теплой пустотой.

*

Спустя несколько дней Экорше заметил перемену:
– Вы совсем не присутствуете.

Глаза ничего не видели, как будто долго смотрел на солнце. В темноте я пытался восстановить зрение, но ночи были слишком светлые.

Я прокручивал в памяти наши разговоры.
Как он привел меня к дереву однажды и сказал:
– Напиши мне портрет.
– Дерева?
– Да, дерева.
Я не знаю, как это сделать.
Или я всегда знал.
Тело не выдерживало эмоций: опять жар.
В следующий раз Экорше привел другую натурщицу. – А где Мария?
– Мария больше не придет.
Мы медленно приступили к работе, начали как обычно, но где-то глубоко внутри я чувствовал, что изображение пошло трещинами. Так от досадной ошибки осыпаются фрески.

– Как-то давно я читал слово Иоанна Златоуста о женской красоте…

Он отложил инструменты и начал ходить по мастерской, подошел к окну.

Постояв немного в отдалении, Экорше приблизился ко мне.

– Знаешь, что сказал святитель Иоанн?
Фреска начала крошится.
– Сними кожу с лица этой женщины, и тогда увидишь все ничтожество красоты.
Натурщица нервно улыбнулась.
– Но этого недостаточно? Представь же себе, как эта женщина изменяется, стареет, делается немощной, как вваливаются глаза, становятся впалыми щеки, как исчезает вся ее красота.

Экорше продолжал распевно:

– Если ты увидишь то, что скрывается за прекрасными глазами, за прямым носом, губами и щеками, то скажешь, что телесная красота представляет ничто иное как побеленный гроб: так полна она изнутри нечистоты.

Он медленно подошел к ней и погладил по щеке.

– В самом деле, многие сверстницы любимой, и часто даже еще более красивые, умирая, через день или два издают зловоние и представляют червивый гной и сукровицу.

Он убрал руку.

Последние слова он уже почти шептал, как будто самому себе.

И я понял его.

Через несколько дней я пришел, и мое место было занято. Ко мне обернулся юноша, я, кажется, видел его в Академии. Экорше даже не поднял глаз. На подиуме стояла Мария.

***

Это называется: вписать череп.
Художник здесь уподобляется времени, оно тоже вписывает череп…
Мне снился один и тот же сон: будто я полюбил одинокую девушку с ребенком. И она спрашивает меня: – Почему ты со мной?
А я отвечаю ей:

– Я не вижу тебя старой, напрягаю все свое воображение и не могу, не могу увидеть.

Однажды втроем мы гуляли по острову и забрели в закуток, где располагалась та мастерская. Меня привлекло столпотворение машин, грузчики выносили полотна и художничий скарб. Тут же я увидел Экорше.

Он крикнул мне:
– Эй, Боттичелли, ты уже сжег все свои картины?

 

 

 

Метки: , ,
Pin It

Ещё почитать

Leave a Reply